Банковский сектор КНР как инструмент реализации стратегий промышленной политики: институциональный аспект

Введение

Промышленная политика Китайской Народной Республики (далее – КНР) – предмет многочисленных исследований и дискуссий как в академическом, так и в политическом контекстах. Интерес к теме многогранен и, с одной стороны, вызван общим мировым ренессансом идеи промышленной политики как таковой (Millot & Rawdanowicz, 2024), а с другой – пользующейся популярностью как в западном академическом, так и политическом дискурсах идее о том, что китайская стратегия реализации промышленной политики несет существенные риски для внешних рынков посредством искусственного создания избыточного предложения товаров (Autor et al., 2021).

Интерес российских исследователей к проблеме китайской промышленной политики имеет иную природу и укладывается в идею «заимствования китайского опыта» промышленной политики в ситуации, когда российская экономика столкнулась с необходимостью импортозамещения (Капогузов и др., 2025; Рогатных, Звезднов, 2024. С. 43–44). Попытка извлечь из китайского опыта рецепты успеха для российской экономики не должна ограничиваться исследованием механизмов и мер поддержки, таких как государственные субсидии отраслям и формальные механизмы поддержки. Необходимо учитывать и неформальные механизмы, а в более широком смысле – весь контекст институциональной среды КНР: и то, как формируются стратегии промышленной политики, и то, как они реализуются не только на уровне формальных механизмов поддержки, но и на уровне неформальных практик, а также политических мер координации экономической деятельности в стране. Понимание различий между российской и китайской политическими реальностями позволит более корректно оценивать перспективы имплементации китайского опыта в российскую среду.

Цель данной статьи – определение политических механизмов реализации стратегий промышленной политики в КНР. Мы исходим из гипотезы партийного фактора как основного механизма координации экономической деятельности в КНР на макроуровне и реализации стратегий промышленной политики: Коммунистическая партия Китая (далее – КПК) выступает и как центр формирования экономических стратегий, и как политический механизм реализации стратегий. В качестве объекта исследования нами выбрана банковская система КНР. Кредитные механизмы как в КНР, так и в большинстве мировых экономик стали в ряд ключевых инструментов реализации стратегий промышленной политики (Juhász et al., 2023. Pp. 39–40). Механизм вовлечения банковской системы страны в реализацию стратегий промышленной политики – открытый вопрос как для исследователей, так и для политиков. Китайский опыт в этом смысле специфичен и требует отдельного исследования.

В первой части исследования мы рассмотрим существующие в мировой исследовательской литературе определения понятия «промышленная политика», часть которых может сформировать исследовательское поле представленного исследования, находящееся на пересечении экономики и политологии. Во второй части обратимся к дискурсу промышленной политики Китая. В третьей – рассмотрим действующие в КНР механизмы экономического планирования через призму понятия партийного государства ленинского типа. Далее обратимся к определению банковского сектора КНР как инструмента реализации стратегий промышленной политики в КНР и подведем итоги исследования.

Результаты исследования

Промышленная политика: переплетая политику и экономику

Промышленная политика (Industrial policy) в большинстве случаев определяется исследователями как политика правительства по поддержке отдельных отраслей промышленности и/или отдельных предприятий. Именно такое определение мы находим в докладе Международного валютного фонда (МВФ): «Целенаправленное вмешательство правительства (“вертикальная политика”), направленное на поддержку конкретных отечественных фирм, отраслей промышленности или узко определенной экономической деятельности для достижения определенных национальных (экономических или неэкономических) целей» (International Monetary Fund, 2024b. P. 4). Важным в рамках нашего исследования пунктом в приведенном определении является указание на возможный неэкономический характер преследуемых целей: логика формирования стратегий промышленной политики на уровне политических акторов, а не экономических агентов предопределяет переплетение как мотивов экономической рациональности, так и политической целесообразности. Что же понимать под политической целесообразностью, зависит от самих авторов стратегий. В других определениях характер целей, преследуемых целенаправленным вмешательством правительства в экономику посредством реализации мер промышленной политики, конкретизируется в «преобразовании структуры экономической деятельности в достижении какой-то общественной цели» (Juhász et al., 2023. P. 4), устранении провалов рынка, посредством переформатирования производственной структуры национальной экономики (Chang, 2022)¹.

В российской традиции тематику промышленной политики не принято политизировать: как правило, она рассматривается как комплекс принимаемых на уровне государственного управления (федерального и регионального) мер, направленных на структурную модернизацию российской промышленности (подробный обзор темы см. (Мураев, 2025)). В Законе «О промышленной политике в Российской Федерации» она определяется как «комплекс правовых, экономических, организационных и иных мер, направленных на развитие промышленного потенциала Российской Федерации, обеспечение производства конкурентоспособной промышленной продукции»². Однако более широкий контекст, формируемый такими понятиями, как «национальные интересы» и «стратегические национальные приоритеты», дает другой документ – Стратегия национальной безопасности Российской Федерации, значительное внимание в котором уделено развитию и модернизации промышленности³.

В американской практике, напротив, политизация более очевидна. Так, в «Законе о чипах и науке» (CHIPS and Science Act) от 2022 г. – одном из ключевых законодательных актов, принятых в США в последние годы, напрямую относящихся к промышленной политике, сказано, что экономические агенты, связанные с КНР, должны попадать под ограничения⁴. Сформулированная Европейской комиссией стратегия индустриальной политики в первой части документа артикулирует политический контекст необходимости целенаправленной реализации мер промышленной политики. «Потребность в том, чтобы Европа подтвердила свой голос, отстаивала свои ценности и боролась за равные условия, важнее, чем когда-либо. Это касается суверенитета Европы», – говорится в первой части документа⁵.

Приведением существующих определений мы стремимся показать переплетение политического и экономического мотивов в формулировании стратегий промышленной политики: как в тексте Европейской комиссии, так и в Законе о чипах и науке отправными точками выступают обеспечение суверенитета, борьба за ценности и противостояние внешнему геополитическому конкуренту. Будучи порождением политического, промышленная политика и реализуется посредством политического выбора: «мы продвигаем X, но не Y» (Juhász et al., 2023. P. 4). Иными словами, реализующая стратегии промышленной политики бюрократия совершает выбор в пользу поддержки одной отрасли и/или предприятия в ущерб другой, что само по себе носит политический оттенок. Однако если мы исходим из того, что промышленная политика в части формирования стратегии – политическое событие, то возникают вопросы о характере реализации принятых стратегий и рисков. Формально исследователи темы под мерами промышленной политики понимают использование набора экономических инструментов. Так, в базе данных проекта «Обсерватория новой промышленной политики» (New Industrial Policy Observatory, NIPO) выделяется 66 типов инструментов промышленной политики, среди которых субсидирование отдельных отраслей и предприятий, снижение налоговой нагрузки, предоставление льготных кредитов, а также введение заградительных таможенных барьеров и мер экспортного контроля⁶. МВФ дополняет таксономию инструментов промышленной политики, во-первых, инструментами привлечения ПИИ в экономику, особенно посредством создания специальных экономических зон, а также такими инструментами непрямого влияния, как социальная политика и политика в сфере образования. Государственные предприятия также оцениваются МФВ как инструмент проведения промышленной политики (International Monetary Fund, 2024b. Pp. 8–9). Неформальной стороной вопроса остается процесс использования любого из указанных инструментов: промышленная политика сужает власть рынка, а власть бюрократии и конкретных людей, наделенных возможностью принятия решений, напротив, расширяет. Существенным в данном случае вопросом становится институциональная среда национальной экономики⁷ со своей устоявшейся системой процедур принятия и реализации решений, политических согласований и определения карьерных треков людей, принимающих решения.

В странах Запада идея промышленной политики сталкивается в этом смысле с несколькими фундаментальными проблемами: поскольку цели стратегий промышленной политики вырастают из нормативных политических суждений, в их формулировании и реализации возникает фундаментальное противоречие между технократическим расчетом и его политической легитимацией с точки зрения политических акторов (главным образом партий), конкурирующих друг с другом в рамках электоральных циклов. Вторая структурная и общая для более широкого круга стран проблема – согласование политики и принимаемых мер между акторами, наделенными разными полномочиями и обладающими разнонаправленными интересами (Coyle, 2024. P. 727). В этом смысле Китай может быть рассмотрен как пример страны, в которой проблема зависимости политических соображений в формировании стратегий промышленной политики от электоральных циклов и проблема координации разнородных экономических и политических агентов нивелирована за счет институциональных особенностей существующей политической системы.

Дискурс вокруг промышленной политики Китая

Российская научная среда демонстрирует интерес к изучению промышленной политики КНР. Часть авторов сводит анализ к выводу о значительных позитивных результатах реализации правительством КНР стратегий промышленной политики. В этом случае фокус исследования приходится на изучение китайской промышленной политики в глубокой исторической ретроспективе: описанию того, какой путь прошла экономика КНР в последние десятилетия посредством повторения китайских официальных идеологических нарративов о построении среднезажиточного общества⁸. К числу таких работ можно отнести, например, труд Сосковой с соавт. (2024): в посвященном особенностям развития промышленной политики КНР исследовании авторы делают вывод о том, что целенаправленная стратегия промышленной политики КНР позволила Китаю пройти за несколько десятилетий путь от страны с аграрной экономикой до статуса страны – мирового технологического лидера и построить общество сяокан (Соскова и др., 2024. С. 10–11).

Феноменальный рост китайской экономики в последние сорок лет позволяет как российским исследователям, так и китайским авторам русскоязычных статей писать о промышленной политике КНР, с одной стороны, ссылаясь на впечатляющие цифры китайского промышленного роста, с другой – опираясь на тезис об эффективности промышленной политики КНР как на аксиоматическое утверждение. Значительная часть российских исследований оказывается сведена к построению нарратива о китайском экономическом чуде и необходимости заимствовать китайский опыт (Андрианов, 2019; Ши, 2023; Головенчик и др., 2020; Сюэцзюнь, Тянь, 2018). Вторая группа российских публикаций – анализ реализации промышленной политики в отдельных отраслях китайской экономики, в том числе в ее региональном разрезе (Курудимов, 2023; Зубец, 2025; Ма, 2023; Епихина, 2021).

Переход к исследованию принципов и институциональных механизмов реализации стратегий промышленной политики реализован в работе Данилина (2024): в ней автор прослеживает эволюцию стратегий промышленной политики КНР от опоры на взращивание крупных передовых предприятий так называемых национальных чемпионов⁹ до широкой поддержки малых и средних предприятий, что объясняется факторами внешнего санкционного давления и растущих геополитических рисков: крупные китайские корпорации, как показывает опыт, зачастую становятся легкой санкционной мишенью. Более широкую теоретическую перспективу анализа промышленной политики КНР дает П. М. Мозиас, приводя обзор как китайской, так и западной литературы по теории промышленной политики и указывая на разницу в теоретических установках (Мозиас, 2024): если в представлениях китайских авторов промышленная политика КНР дала толчок китайской экономике, то западные исследователи склонны делать упор на несовершенство самой идеи активного проведения промышленной политики в Китае, приводящего к дисбалансам в структуре национальной экономики.

Англоязычные исследования промышленной политики в Китае выдержаны в менее положительной тональности. Критический настрой авторов связан с двумя факторами. Во-первых, сказывается по-прежнему оказывающее влияние на экономическое сообщество неприятие самой идеи промышленной политики, которая все еще является «политикой, имя которой не называют» (the Policy That Shall Not Be Named) (Cherif & Hasanov, 2019), понятие, за которым тянется шлейф отрицательных исторических коннотаций. Впрочем, в направлении пересмотра сложившегося паттерна восприятия промышленной политики как априори провальной происходят существенные подвижки. Учитывая, что в последние годы правительства развитых стран чаще развивающихся прибегают к мерам промышленной политики (Evenett et al., 2024. P. 7), западные экономисты не могут не обращаться к созданию иного, теперь уже положительного дискурса промышленной политики. Так, в исследовании Juhász et al. (2023) показано, что история знала множество примеров того, как активное проведение промышленной политики способствовало экономическому развитию. Важна, таким образом, не сама идея промышленной политики как таковой, а стратегии ее реализации: какие поставлены задачи и какие механизмы их достижения задействованы (Juhász et al., 2023). Фокус смещается с вопроса о том, насколько оправдано государственное вмешательство в промышленное развитие, направленное на переформатирование структуры национальной экономики, на то, какие меры промышленной политики и механизмы их применения эффективны, а какие нет. Промышленная политика может быть результативной и в развитых, и в развивающихся экономиках (Oqubay, 2020), может способствовать структурной перестройке экономики и приносить долгосрочный экономический эффект (Choi & Levchenko, 2021; Lane, 2025), приближать к достижению целей устойчивого развития и декарбонизации национальных экономик (Allan & Nahm, 2025). Ключевым вопросом становится не «что» (прибегать ли вообще к стратегиям промышленной политики), а «как» их реализовывать (Mariotti, 2025; Bartelme et al., 2025).

Второй фактор, определяющий становление преимущественно негативной рамки анализа промышленной политики КНР западными учеными, – доминирующее представление о нерыночном характере китайской экономики, что, с одной стороны, приводит к неэффективной аллокации ресурсов внутри самой китайской экономики, с другой – к волнам «китайского торгового шока» (China trade shock): с точки зрения западных экономистов и политиков стратегия китайского правительства по субсидированию строительства заводов в стране и наращивания инвестирования в основные фонды приводит к созданию избыточных производственных мощностей, что обеспечивает потоки дешевых товаров из Китая, а это уже угрожает целым отраслям в странах с рыночными экономиками¹⁰. Отправная точка аргументации: Китай – нерыночная экономика¹¹, в которой у правительства есть ресурсы для формирования ценовых искажений на конечную произведенную продукцию, что подрывает рыночную конкуренцию в мировой экономике. Так, Barwick с соавт. (2025) на примере судостроительной отрасли КНР показывают, что субсидирование ее развития правительством привело к снижению доходности в отрасли: появление значительного числа судостроительных верфей обернулось ценовой конкуренцией на рынке, что снизило доходность предприятий. В докладе немецкого Mercator Institute for China Studies (MERICS) наиболее приоритезируемые правительством КНР отрасли китайской промышленности, такие как производство солнечных панелей, полупроводников, рассматриваются через призму понятия избыточных производственных мощностей, а драйвером избыточного роста в большинстве случаев называется реализация мер промышленной политики КНР¹². В докладе Международного валютного фонда (МВФ) по Китаю за 2024 г. авторы дают прямую рекомендацию Китаю снизить интенсивность применения мер промышленной политики, стимулирующей дисбалансы в распределении ресурсов внутри страны и провоцирующей угрозу избыточного предложения для внешних рынков (International Monetary Fund, 2024a. P. 2). Альтернативный дискурс создают работы китайских авторов с китайскими аффилиациями, опубликованные в англоязычных журналах.

Так, в работе Han с соавт. (2025) показано, что реализация программы «Сделано в Китае 2025» (中国制造2025) в области робототехники способствовала развитию этой отрасли и внедрению робототехники на производствах. Авторы другого исследования (Zhou et al., 2025) заявляют о том, что активная реализация мер промышленной политики в КНР способствует не только развитию субсидируемых отраслей за счет роста крупных государственных предприятий, но и росту оптимизма среди частных интересов, привлечению частных инвестиций как в развиваемые государством отрасли, так и в соответствующие регионы. А это положительно сказывается на малых и средних предприятиях, напрямую не связанных с государственной поддержкой.

Внутрикитайский дискурс промышленной политики отчасти близок тому, что ретранслируется китайскими учеными вовне. Один из авторитетных в среде китайских экономистов авторов – Джастин Линь Ифу, бывший шеф-экономист Всемирного банка (2008–2012). Одна из его ключевых и оказывающих на экономическую науку КНР концепций – новая структурная экономика (New structural economics). В его представлении структура национальной экономики и динамика ее развития зависят прежде всего от эндогенных факторов и определяются сравнительными преимуществами национальной экономики и структурой факторов производства. Однако, развивая эту теоретическую рамку, он делает важный шаг вперед: если страна будет опираться исключительно на сравнительные преимущества, для нее окажется закрыта возможность качественной структурной трансформации экономики, а это создаст условия для попадания страны в «ловушку среднего дохода» (Middle income trap), когда по достижении определенного уровня развития потенциал экономического роста будет исчерпан, а конкурентные преимущества утрачены. Новый структурализм Линь Ифу проявляется в определении им роли государства: не отрицая роль рыночных механизмов, оно должно способствовать структурной трансформации национальной экономики путем создания «жесткой» (логистические пути, электросети и т. д.) и «мягкой» (развитие передовой системы национального образования) инфраструктуры, обеспечивать приток частных и иностранных инвестиций (Линь Ифу, 2010). Второй автор, повлиявший на формирование теоретической рамки рассмотрения промышленной политики китайскими исследователями, – Цай Фан, бывший вице-президент Китайской академии общественных наук, показавший в 2010-х гг., что КНР находится на пороге исчерпания демографического дивиденда, а значит, и исчерпания своего основного сравнительного преимущества – дешевой рабочей силы. Выход из ситуации Цай Фан увидел в повышении производительности труда посредством развития системы образования и инвестиций в современные технологии, что невозможно без активной роли государства как инвестора (Цай Фан, 2013). Фактически оба автора пришли к выводу о том, что инновации должны стать новым ядром роста экономики КНР, но для развития инноваций необходима целенаправленная политика по структурной трансформации экономики КНР.

Необходимость структурной трансформации китайской экономики в силу исчерпания прежних ресурсов роста обрела в работах китайских авторов и конкретную цель: восхождение по цепочке добавленной стоимости (Лу Бин, 2012), для чего необходима глубокая модернизация промышленности и создание собственных технологий и технологических стандартов. Однако, несмотря на наличие определенной интеллектуальной традиции научной легитимации промышленной политики, китайские авторы все же признают и существующие риски, и сложности в реализации мер промышленной политики. Так, даже китайские авторы пишут о риске возникновения избыточных мощностей (Чэн Цзюньцзе, 2015). В последние же годы в рамках изучения проблем реализации промышленной политики актуализируется концепция Яноша Корнаи о мягких бюджетных ограничениях (Kornai, 1986): эффекта, свойственного плановым экономикам и экономикам со значительным государственным участием, при котором агенты, принимая решения, связанные с финансовыми рисками, исходят из ожидания оказания им финансовой помощи со стороны государства. Так, авторы статьи (Ду Тунвэй и др., 2020) пишут о росте скрытых долгов провинций, отчасти простимулированном стратегией реализации мер промышленной политики в КНР, когда главы провинций вступают в соревнование за достижение установленных целевых показателей. В других исследованиях (Го Юэ, 2018; Ху Хуншу, Ли Цзе, 2022) анализируется фактор мягких бюджетных ограничений в работе государственных предприятий и национальных чемпионов, включающихся в гонку по привлечению и освоению субсидий исходя из политических, но не экономических соображений.

Проблема мягких бюджетных ограничений в своем логическом развитии приводит к вопросу о механизмах реализации стратегий и программ промышленной политики в КНР. Поскольку сама идея промышленной политики тесно переплетает экономику с вопросами политического развития стран (от понимания проблем национальной безопасности и национального суверенитета в экономической схеме до свойственных той или иной системе национальной экономики политических механизмов вовлечения экономических агентов в реализацию мер промышленной политики), рассмотрение политических и институциональных механизмов имплементации мер промышленной политики в разных национальных экономиках представляется актуальной исследовательской задачей. Как будет показано далее, одним из ключевых каналов реализации в КНР мер промышленной политики является банковская система: посредством выдачи льготных кредитов предприятиям (в том числе национальным чемпионам), работающим в приоритетных отраслях промышленности, обеспечивается стимулирование развития этих отраслей. Однако выдающие кредиты банки относятся к категории коммерческих, поэтому вопрос механизмов влияния правительства на принятие банками КНР необходимых кредитных решений остается открытым.

Механизмы экономического планирования в КНР: партийное государство ленинского типа в действии

При анализе политической системы КНР исследователи часто обращаются к терминологии государства и партии ленинского типа. Соответствующая типология основывается на двух структурообразующих элементах: 1) наличии коммунистической партии как иерархически организованной вертикально интегрированной организации, основанной на принципах ленинского централизма¹³; 2) механизмах партийного контроля за политическими институтами страны как в политической сфере, так и сфере идеологии и распределения ресурсов. Формальная организация политической структуры КНР выстроена в логике сказанного выше: КПК – партия кадровых политиков, организация которой основана на ленинском принципе демократического централизма, а политическая система КНР предполагает реализацию партийного контроля над решением политических, экономических и социальных вопросов посредством механизмов экономического планирования и контроля над процессом кадровых назначений на руководящие должности в стране (обзор механизмов связи государства и партии в КНР см. (Сhina’s political system, 2017. Pp. 21, 46–153); о системе ротации партийных кадров в КНР, предполагающей сращивание партийных и гражданских карьерных треков при условии примата партийного трека, см. (Зуенко, 2017)).

Логика и политического, и идеологического механизмов реализации партийной власти в КНР такова, что вопрос определения стратегий экономического развития страны – один из ключевых. «Социалистический строй является основным строем КНР. Руководство со стороны КПК является самой сущностной особенностью социализма с китайской спецификой»¹⁴, говорится в основных принципах Конституции КНР. О функции централизованного экономического планирования говорится и в Уставе КПК¹⁵. Основной существующий механизм – пятилетнее планирование. Процесс разработки пятилетних планов включает несколько этапов сбора и анализа информации, подготовки предложений, обсуждений, согласований, принятия итогового документа и его имплементации. Участниками процесса становятся как профильные министерства и ведомства, так и научно-исследовательские институты, а основным модератором процесса выступает КПК¹⁶. Финалом широкого процесса общественных консультаций, включающих обсуждение проекта на онлайн-платформах¹⁷, становится принятие на проходящем осенью пленуме Центрального

комитета (далее – ЦК) Коммунистической партии Китая предложений ЦК КПК по формированию пятилетнего плана, которые оформляются в итоговый документ, принимаемый весной следующего года на сессии Всекитайского собрания народных представителей – высшего органа государственной власти в стране. Помимо механизмов среднесрочного планирования, задействуются и механизмы долгосрочного планирования: так, осенью 2020 г. ЦК КПК выпустил предложения и по пятилетнему плану, и по долгосрочному видению развития страны до 2035 г.¹⁸

Руководящая линяя партии прослеживается и в других стратегических документах. В постановлении Государственного совета КНР о программе «Сделано в Китае 2025» пункт о стратегических руководящих принципах начинается с утверждения о реализации линии партии¹⁹. Более свежий документ – «План развития национальной системы стандартизации», имеющий своей целью к 2035 г. сделать Китай мировым лидером по созданию технологических стандартов, применяемых и за пределами страны, выпущен совместно ЦК КПК и Госсоветом КНР²⁰.

Реализация принятых стратегий промышленной политики в КНР предполагает распределение задач между центральным и региональным уровнями, а также использование существующего набора инструментов экономического стимулирования: денежные и иные субсидии, налоговые льготы, банковские кредиты по льготным ставкам. Как показано Garcia-Macia с соавт. (2025. P. 11), в пересчете на проценты от ВВП КНР, на момент 2023 г. субсидируемые льготные кредиты составили накопленным итогом 0,4 % от ВВП, тогда как прямые денежные субсидии – 2 % от ВВП, а налоговые льготы – 1,5 %. Несмотря на такое соотношение, льготные кредиты остаются значимым инструментом реализации мер промышленной политики КНР. То, как распределяются коммерческими банками КНР кредиты целевым отраслям и предприятиям, зависит от существующих в КНР механизмов управления политикой и экономикой.

Банковский сектор как инструмент реализации стратегий промышленной политики в КНР: институциональные механизмы

Организация управления банковским сектором КНР представляет собой многоуровневую структуру. Формально функции регулятора банковской и страховой деятельности исполняет созданное в 2023 г. Государственное управление финансового регулирования (National Administration of Financial Regulation, кит. – 国家金融监督管理总局). Управление подчиняется Госсовету КНР, однако на сайте регулятора в числе функций управления первой упоминается реализация политики и решений ЦК КПК²¹. Государственному совету подчиняется и Народный банк Китая (People's Bank of China, кит. – 中国人民银行), центральный банк КНР, основной функцией которого является поддержание финансовой стабильности КНР. Очевидным инструментом поддержки промышленной политики являются так называемые политические банки КНР (policy banks): Государственный банк развития Китая (China Development Bank, CDB, 国家开发银行), экспортно-импортный банк Китая (Эксим-банк Китая, The Export-Import Bank of China, CHEXIM, 中国进出口银行), Банк сельскохозяйственного развития Китая (The Agricultural Development Bank of China, ADBC, 中国农业发展银行). Названия банков соответствуют профилю кредитуемых отраслей, они финансируются государством и подчиняются Госсовету КНР. Основная их функция – кредитование крупных инфраструктурных проектов на некоммерческих условиях. Несмотря на их политическое значение (Сербина, 2025), доля активов политических банков не превышает 10 % ²². Поэтому большим инструментальным значением обладает сектор коммерческих банков, в котором доминируют крупные китайские государственные банки. Исследования поведения коммерческих банков не дают четкого ответа на вопрос о том, в какой мере и с какой скоростью их кредитные портфели подстраиваются под реалии стратегий промышленного развития КНР. В работе Xu (2024. Pp. 31–32) показано, что реакция банков неоднородна: для крупных банков колебания менее заметны, чем для банков более низкого уровня, хотя определенное влияние стратегий промышленной политики на кредитные решения крупных коммерческих банков также заметны. Какие механизмы влияния на банки оказываются задействованы? С одной стороны, как показывает исследование Xu (2024), получателями кредитов становятся государственные предприятия, функционирующие в приоритетных отраслях, и менеджмент банков исходит из того, что кредитные риски ниже в отраслях, поддерживаемых государством. С другой стороны, поддержка приоритетных отраслей становится для менеджмента банков важным политическим шагом для построения будущей карьеры. Партийное влияние на банковский сектор КНР институционально закреплено необходимостью создания организаций КПК в банках (как и в других компаниях), что определяется действующим Законом КНР «О компаниях»²³. Сращивание партийной и корпоративной структур в отдельных случаях может определяться людьми, находящимися в руководстве банков и совмещающих руководящие должности в банках с партийной карьерой. Так, глава Государственного управления финансового регулирования Ли Юньцзэ совмещает должности секретаря партийной организации управления и руководителя управления, а как член партии входит также в состав ЦК КПК²⁴. Председатель и исполнительный директор Банка Китая (Bank of China, кит. – 中国银行) Гэ Хайцзяо – секретарь партийного комитета банка²⁵; глава Китайского банка развития (China Development Bank, кит. – 国家开发银行) Чжао Хуань – секретарь партийной организации банка. Совмещение партийной и руководящих должностей и включенность банкиров в систему кадровой ротации (например, Гэ Хайцзяо до назначения в Банк Китая занимал руководящие должности в провинции Хэбэй) очевидным образом влияет на принимаемые государственными коммерческими банками решения.

Усиление с 2018 г. влияния КПК на корпоративный сектор, в том числе на банки, осмысляется китайскими авторами в положительном ключе. Возросшее партийное влияние на банки КНР и корпоративный сектор КНР снизило риски оппортунистического поведения при принятии менеджментом решений (Huang et al., 2024). Применительно к банкам снижение вероятности возникновения оппортунистического поведения среди менеджмента положительно влияет на качество кредитных портфелей банков и снижение рисков их банкротства (Wei et al., 2025). Как показывают авторы, банковский сектор КНР, в особенности это касается крупных государственных коммерческих банков, направляет усилия на усложнение системы партийного присутствия в управленческой структуре банков. Партия, таким образом, получает механизмы и контроля, и координации за деятельностью банковского сектора. Актуальными становятся два направления: поощрения и наказания. Как показывает карьерный трек Гэ Хайцзяо, поставленного во главе Банка Китая и перешедшего в банковский сектор с провинциального руководящего уровня, банковский сектор рассматривается как часть карьерного пути кадровых партийцев (о логике карьерных треков кадровых партийцев см. (Зуенко, Сельцер, 2022)). Реализация принятых программ промышленной политики, которые, как мы показывали выше, лишь формально приняты как государственные документы, фактически же в основных своих очертаниях созданы внутрипартийными структурами, становится партийной задачей, стоящей перед руководителями государственных коммерческих банков КНР, от решения которой зависит их дальнейшее продвижение по службе.

Будет справедливым, с учетом сказанного выше, поставить вопрос о рисках возникновения эффекта мягких бюджетных ограничений, о которых писал Корнаи, и подмены своих личных карьерных интересов корпоративными интересами и соображениями экономической рациональности с точки зрения качества выдаваемых кредитов и справедливости распределения кредитного портфеля. Иными словами, кредитные средства в системе партийного влияния на банки могут распределяться исходя из соображений соответствия целевым показателям кредитования приоритетных отраслей. Насколько велики риски такого сценария развития событий и реализуются ли они в действительности – предмет отдельных исследований. В рамках данной статьи отметим, что, во-первых, как было показано выше, система регулирования банковского сектора КНР построена и на наличии Народного банка Китая, исполняющего функции ЦБ, и на функционировании комиссии как регулирующего органа. Создание нескольких центров контроля позволяет в известной степени снизить риски за счет наличия системы сдержек и противовесов. С другой стороны, свое значение имеют внутрипартийные механизмы контроля за партийной дисциплиной: как показывает практика, банковский сектор часто становится объектом воздействия антикоррупционных органов КНР, ведущую же роль в системе борьбы с коррупцией в КНР играют партийные органы²⁶.

Заключение

В заключение можно сделать следующие выводы об институциональном аспекте участия банковской системы КНР в реализации правительством КНР мер и стратегий промышленной политики. Во-первых, банки КНР, как показано в ряде исследований, являются значимыми каналами реализации как пятилетних планов развития КНР, так и более долгосрочных программ промышленного развития страны, таких как «Сделано в Китае 2025». Посредством предоставления льготных кредитов предприятиям, развивающим проекты в приоритетных отраслях, банки создают необходимые условия для реализации программ развития и, с другой стороны, обеспечивают переток финансовых ресурсов от менее значимых отраслей к тем отраслям, на развитие которых правительство КНР сделало соответствующую политическую ставку. Масштабное кредитование отраслей имеет, помимо прочего, сигнальную функцию для экономических агентов, наращивающих инвестиционную активность в наиболее кредитуемых отраслях. Во-вторых, механизм влияния правительства на кредитные решения банков не исчерпывается исключительно формальными факторами доли государственного участия в крупнейших банках страны, но и определяется неформальными механизмами партийного государства ленинского типа: реальный центр разработки стратегий промышленного развития КНР перенесен в КНР на уровень партийных институтов власти. КПК, обладая ресурсами влияния как на правительство, так и на банковский и корпоративный сектора экономики КНР выступает в данном случае ключевым координатором между разнородными агентами, обладающими разными экономическими интересами, в процессе реализации стратегий промышленной политики. Фактор партийного влияния на экономическую жизнь КНР, в частности на поведение банков, следует учитывать при изучении китайского опыта, особенно в части попыток имплементации отдельных элементов китайского опыта в российскую практику. Так, подводя итог своего исследования государственной поддержки предприятий в КНР, Капогузов с соавт. пишут о том, что «при грамотной адаптации китайского опыта Россия сможет ускорить развитие своей промышленности…» (2025. С. 139). Несмотря на определенную популярность этой точки зрения среди российских авторов, при переносе китайского опыта на российские реалии необходимо учитывать, что Россия прошла через опыт деконструкции институтов государства ленинского типа и, таким образом, действительно определяющий элемент реализации промышленной политики КНР – партия ленинского типа – в России отсутствует. А это делает невозможным выстраивание в России схожих с китайскими механизмов координации деятельности экономических агентов, обладающих разнонаправленными интересами.

Вклад автора

Автор подтверждает, что полностью отвечает за все аспекты представленной работы.

Author's contribution

The author confirms sole responsibility for all aspects of the work.

Конфликт интересов / Conflict of Interest

Автором не заявлен / No conflict of interest is declared by the author